Sex is Pure

18+

Рассылка

Более откровенные фотографии наших героев — в рассылке Sex is Pure. Красивый и томный зин, который приходит раз в месяц.
Обязательное поле
Искусство

Пластилиновое порно

Максим Семеляк и Таня Бродач беседуют о ее эротических скульптурах, лечебных свойствах искусства и восприятии секса

– Как появились твои скульптуры? 

– Случайно, конечно. Представить себе, что я буду лепить что-то из пластилина на полном серьезе и фултайме, мне, архитектору, было невозможно. Однажды придумали с подругой снять что-то веселое, эротическое и развлекательное и отправить на какой-нибудь фестиваль второго ряда. За пару часов перебрали разные варианты, и возникла эта мысль про пластилин – подумали, что из пластилина как будто бы все смешно. Но смешно как-то сразу не получилось – фигуры очень быстро превратились в людей. В меня. Плечи у них опустились, грудь сдулась. Я начала лепить про любовь, про нежность, про что-то, о чем думала и чего мне не хватало. И не смогла остановиться.

– То есть это своего рода терапия?

– Для меня – безусловно. Недавно в Берлине я оказалась на выставке Кароль Рама, очень важной итальянской художницы, которую сравнивают с Луиз Буржуа. Ее работы, скажем так, очень экспрессивны, остросексуальны. Она умерла в прошлом году в возрасте 97 лет, а первые свои выставки она делала еще до войны, но полиция их закрывала. Так вот, на этой берлинской выставке лежала распечатка их разговора с Маурицио Каттеланом. Я много смотрю и читаю про художников, ищу чужие ответы на свои вопросы. И вот в том разговоре на трех страницах были сплошь те самые ответы. Она сказала, например: “My remedy is painting. I paint first and foremost to heal myself. Occasionally if the people watching are on the same wavelength they can be healed as well.” То есть да, когда я леплю, мне хорошо. Можно даже сказать, что, когда я не леплю, мне уже не так хорошо. Но этим «хорошо» художник может делиться. Если волна одна и проблемы одинаковые, то на зрителя это искусство тоже терапевтически действует.

– С помощью архитектуры можно, наверное, не меньше проблем решить. Не возникает ли от этого проекта ощущения какой-то несерьезности? 

– Это разные совсем процессы. Я их не сравниваю. Могу сказать только, что в архитектуре мне очень скорости не хватает, экспрессии. Там любой процесс длится годами. И, главное, языком архитектуры не поговоришь о чувствах. Чувства, они же очень летучие. Мне нужен был материал очень пластичный, быстрый, такой, что всегда под рукой. Пластилин таким оказался. И чем дальше, тем мне становится важнее успеть слепить чувство, а не создать форму. Слепить, снять серию фотографий или видео, выложить их где-то – и получить реакцию. Мне это тоже важно.

– Это все-таки истории скорее про детство. Как это сочетается с сексуальным восприятием?

Мне кажется, что детские ассоциации пластилин вызывает только в России. Нигде больше нет этого жанра пластилинового мультфильма – по крайней мере, в столь широком бытовании, как это было в СССР. Кроме того, я сама по себе человек не про детство и совершенно точно не стремилась к этим ассоциациям. Просто пластилин дает возможность снимать в движении, и другого такого материала я пока не нашла.

Непристойные фантазии без обязательств
yes, please

– С тех пор, как ты стала заниматься этой пластилиновой эротикой, ты чувствуешь какую-то перемену отношения к тебе – в диапазоне от, не знаю, повышенного любопытства до усмешки? 

Любопытство – да. Все-таки, помимо лейтмотива, это еще и форма довольно экзотическая. Никто в мире не делает это так, поэтому мои скульптуры запоминаются и вызывают интерес. 

Эротика – это, конечно, привлекательный жанр, но я больше про любовь, хотя, безусловно, спекулирую эротическими образами. Грудь, например, является сильным символом, который подсознательно отсылает туда, где было хорошо. Допустим, рождается маленький ребенок, и ты его кормишь, держишь на руках, прижимаешь, обволакиваешь и ощущаешь вокруг него все производные твой любви: защищенность, спокойствие, радость. Для ребенка материнская любовь – это жизненная необходимость, но когда мы вырастаем, не наступает же момент, когда нам вдруг все это перестает быть нужно. Нет, конечно. Нам всю жизнь нужно, чтобы нас любили, чтобы нас жалели, обнимали, целовали, защищали. Ну, хотя бы иногда. Как в младенчестве. И вот ты видишь грудь. Дальше ты возбуждаешься – ну, или как пойдет – но первый сигнал он именно такой. Тебе просто хорошо.

И я сейчас еще подумала, что смысл моей деятельности – в том, чтобы назвать вещи своими именами. Это не надуманное шуточное искусство, я честно обо всем говорю, и мне кажется, то, что я делаю, очень позитивно само по себе. Любовь, ласка, счастье, солнце – это да, а все остальное меня просто не подкупает, не интересует.

– Выходит, это для тебя не провокация, а почти практика просветления?

– Ну, искусство – это всегда провокация, выход за рамки. Подрыв устоев, буквально. По-моему, в этом вообще заключается роль художника. Но мне кажется, что если я и провоцирую, то своим отношением к эротизму, nudity, sex, love. Оно у меня очень open и frank, и мало кто говорит об этом в такой тональности. Мне кажется, что непросто передать любовь, сделать так, чтобы человек увидел твои работы и ему стало не тошно, а хорошо. Современное западное искусство в основном говорит о сложности мира, о страдании, о насилии. Но это не моя тема.

– Меня, надо сказать, всегда занимала тема конечности средств для описания секса. Кажется, что есть какая-то черта, которую слова и даже сколь угодно откровенные графические изображения перейти не могут – их словно бы не хватает, как будто бы секс сопротивляется окончательному проникновению на свою территорию. Иными словами, секс – это всегда некое окончательное и бесповоротное однообразие, тогда как искусство строится и оценивается именно по принципу «больше всего разного и нового». Соответственно, вопрос – искала ли ты некий новый язык для описания секса, была ли в принципе такая задача?

– Конечность средств, мне кажется, связана с тем, что секс сам по себе конечен. Ну, потрахались. Возбудились, кончили. Мне кажется, то, о чем ты говоришь и чего тебе не хватает, – не про секс, а про чувства. То есть перейти черту можно именно там, где интимность, близость, любовь. Это как раз то, что меня интересует. А секс – просто человеческий способ выражать эти чувства, хотя и самый яркий.

– Какая аудитория тебе представляется наиболее адекватной для этих работ?

– Я не знаю, честно говоря. По-моему, очень разная, ведь про любовь всем близко и понятно. Конечно, я хотела бы видеть свои работы в музеях, но прекрасно представляю их и в кабине дальнобойщика. И в этом смысле пластилин дал мне пропуск в поп-культуру, которую могут воспринимать в разных социальных классах. Мне это очень нравится.

– Как вообще сочетаются художественное и эротическое измерения? Законодательства всерьез строятся на такого рода различениях, и поэтому до сих пор говорят об элементах порнографии в массовом кино и художественно снятом порно. То есть презумпция всегда такова, что это вещи несовместные, они имеют право пересекаться лишь изредка, но правильно ли это? И нужно ли делать так, чтобы этих точек пересечения стало больше?

Этот вопрос не совсем про искусство. Про телевизор, может быть. Там есть классификации. Не знаю, мне все равно. Мы же в нашей жизни прекрасно все совмещаем – едим, пьем, работаем, пишем, сексом занимаемся и даже в туалет ходим, прости господи. И не задумываемся, что с чем не должно пересекаться.

– Какой вид искусства, на твой взгляд, сильнее всего располагает к сугубо эротическому восприятию – кино, фотография, текст или вот скульптура? Что в этом смысле благодарнее?

– Вообще-то мне кажется, что текст. Он наиболее абстрактный из всего, тобою перечисленного. Но я визуал в чистом виде – вижу, думаю и чувствую картинками. А в своих историях мешаю все: скульптуру, фото, видео. Ну, и мои названия тоже имеют значения.

– Я на несколько лет старше, но тем не менее думаю, что мы росли более-менее в похожее время – и очевидно, что за неимением собственно эротического контента именно искусство играло первую скрипку в становлении сексуальности. Ты помнишь первую картину (скульптуру, текст, что угодно), которая навела тебя на мысль о сексе?

– Помню, конечно, мои первые сексуальные переживания были вызваны репродукциями картин на библейские сюжеты из каталога какого-то польского музея. Кормление грудью отца, например. Еще помню, как кто-то с голой грудью хотела себя заколоть ножом. Каталог я листала, спрятавшись за креслом.

 – А как ты решаешь вопросы с цензурой? В тех же соцсетях она довольно свирепая, и едва ли ты сможешь вывесить свои работы в фейсбуке или инстаграме.

– В инстаграме банят. В фейсбуке ничего такого не вешаю, так как у меня нет задачи кого-то специально шокировать. Но мне нужна реакция, поэтому последнюю серию повесила на Youporn.

– И что же? Смотрят, комментируют?

– Да, на Youporn десятки тысяч просмотров. Недавно пришел один комментарий.

– Какой же?

– (смеется) “What the fuck”?

Интервью состоялось в 2015 году, опубликовано впервые.

Рассылка

Более откровенные фотографии наших героев — в рассылке Sex is Pure. Красивый и томный зин, который приходит раз в месяц.
Обязательное поле