18+

Рассылка

Дайджест лучших материалов Sex is Pure — откровенные тексты и изображения в одном письме, которое приходит раз в неделю
Обязательное поле
Чтение

Предельный эротизм

Слепящее желание и «сад уничтожения» в поэзии Любы Макаревской

Текст Галины Рымбу.

В стихах Любы Макаревской (которые все пронизаны, так или иначе, эротическим опытом, понимаемым как сложный, экзистенциальный) мы видим, как внимательная саморефлексия пережитых аффектов делит одно пространство с желанием «передать аффект непосредственно». Желание почти утопическое, ведь мы знаем, что сам акт передачи – это уже опосредование, включение в поле культурных контекстов и смыслов. Но парадокс поэзии в том, что она способна оставлять где-то этот зазор, разрыв для «чистого» аффекта. И у Макаревской это есть. 

Ее стихи содержат очень важный нерв современного субъекта желания. Он, этот субъект, находится между пониманием, отрицанием насилия, которое рождается в болезненном движении навстречу к другому, и признанием невозможности полной аннигиляции насилия («Изначальная виктимность\данного текста\и порнография\как трансгрессивный\опыт»), своей слабости, отчужденности, уязвимости (которая всегда – обратная сторона открытости), невозможности упрощения сексуального дискурса (и связанных с сексом переживаний) и идиллического взгляда на сексуальные отношения, поскольку сексуальность никогда не сможет пребывать в зоне полного комфорта, а наслаждение – не только приятная штука, но еще и что-то возвышенное, странное, страшное и тревожное («Когда обоим\ больно\разве не это\ любовь?»).

Любовь Макаревская пишет открыто о том, что желание близости для нее связано с желанием исчезновения себя, растворением не только в другом человеке, но и вообще в окружающем пространстве, о тотальном одиночестве, которое пронизывает женский любовный опыт, о женском мазохизме (он для неё одновременно и травма, бремя и неизбывная часть эротического):


эстетика насилия
вот я и пишу
это словосочетание
и представляю
себя ребенком
а тебя взрослым
полифония обладания
и сознание
слой за слоем
уходит
считается что любовь
должна быть созидательной
а как же
вывернутые наружу
звуки
палач и жертва

Почти все ее тексты, затрагивающие сексуальность, строятся как осмысление-кружение вокруг первого опыта. Первый секс в этих стихах – это не только инициация, вхождение во «взрослый мир» («первый опыт\навсегда притупляющий\в нас веселых\детей»), новая травма, но нечто, изменяющее характеристики самого мира и бытия в мире («Разветвление кожи\ и сад уничтожения\ где я возьму\ твою руку\ чтобы\ поднести\ ее к своим губам\ как к чреву\ огня.»).

Также очень интересна графика и строфика ее текстов: в одной строке по 1-2 слова, как будто бы они с трудом выходят, как вдохи и выдохи в душном помещении, в нагретой слепящим солнцем комнате желания с запотевшими окнами. И это заставляет вчитываться в каждое слово. 


* * *

Ты раскачивал
словно нервы
в деснах точно как тот
первый опыт
навсегда притупляющий
в нас веселых
детей

Маковое поле
немой голос
страдания снег
3D экран
проецирования

/для проецирования/

Жалобная сухость
губ рой цветов
в структуре рта
Белоснежки

Ты ведь не скажешь
потом что я была
одна в той комнате

Вылизанной всхлипами
до первоначальной
чистоты
хотя в действительности
да была
одна


* * *

Изначальная виктимность
данного текста
и порнография
как трансгрессивный
опыт
о чем же я хочу сказать?
протягивая руку
к тебе
или я просто ищу
возможность
провалится в беспамятство
как в шершавое белое
на языке.

Растрата удовольствия
присвоение удовольствия
что кто-то
из нас
скажет об этом
после в кабинете
врача
психолога или психотерапевта.

Есть такая работа
за отдельную плату
вслушиваться в чужое
сознание
как в сердцебиение.

Цивилизованный опыт
труда
рефлексия вслух.

Но видишь стены
уходят от нас
обманывая зрение
и на первый план
будто естественное
желание
выходит диктат
пустоты.


* * *

Я не могу
не любить тебя
надпись на снегу
мера страдания
как главное определение
подвига
отдельные фразы
доносятся до меня
с утра
проходят сквозь кровь
эстетика насилия
вот я и пишу
это словосочетание
и представляю
себя ребенком
а тебя взрослым
полифония обладания
и сознание
слой за слоем
уходит
считается что любовь
должна быть созидательной
а как же
вывернутые наружу
звуки
палач и жертва
и тот момент
когда твои руки
вцепляются в мои волосы
что я могу сказать
теперь когда
не могу дотронуться
до тебя?

Что в этом году
мое помешательство
на белом
достигло своего
пика
и глаза в отсутствие
снега
медленно сходят
с ума
и вижу себя
в снежном поле
я растворяюсь и таю
в нем
как ложное свидетельство
тают: ноги, грудь,
руки.
Я наконец становлюсь
частью единого
белого пространства
где уже нет
социальных и эротических
ролей
прикосновений
и боли
нет данных и свидетельств
только единение
сплочение
в холодную
белую
ткань.


* * *

Мысль об испытанном
опыте
о границах
собственной чувствительности
как будто
я вижу себя саму
изнутри
и зарождение речи
внутри ребер
и неосознанное влечение
к смерти
и костную ткань
разбавленную кислотой
желания
и еще предельный
эротизм
одного отдельно
взятого однотонного
цвета
и увидеть тебя
или
абстрактное лицо
сведенное судорогой
как за секунду
до взрыва
когда кажется
что вот сейчас
уже никто
не отнимет у тебя
это священное право
раствориться
в объекте любви
войти в список
в огонь
но катастрофа
проходит не касаясь
и уколы памяти
вонзаются
в белое новое
во внутренний ужас
внутренний двор
и влага восходит
и длится
в асфальте
словно кровотечение
и все обозначения
и названия
вливаются в общую
тьму
в общую систему
методично. 


* * *

Трава говорит
с нами
новая трава
восходит в нас
и возбуждает
как первый опыт
всегда болезненный
а потом еще
мыло
на пальцах
и слизистой
и ты прикасаешься
ко мне
как будто боишься
разбить.

Мята можжевельник
молодая крапива
обращенная
к коже
зрение касается
их
и опознает
вот дворец пионеров
вот школьный двор
вот все
от чего мы не решились
умереть.


И вот я в зеркале
и в углах губ
у меня собралась
кровь словно
сыворотка
и на юбке
распускается
неудобное
как сердце
пятно
и вдруг вкус
ягод заполняет
собой рот
и отменяет
саму возможность
памяти
даже цифровой.


* * *

Когда обоим
больно
разве не это
любовь?
тонкая нить
обезвоживания
пух над губами
и я не могу
говорить
потому что…

Но послушай
до
ведь никогда
не восстановишь
дыхание
после.

Разветвление кожи
и сад уничтожения
где я возьму
твою руку
чтобы поднести
ее к своим губам
как к чреву
огня.

Где алое
выжимает красное
и вот они
не выдерживают
друг друга
на наших глазах
и рассыпаются
в прах
в ночной шепот
в наследие смерти
на страницах
детской книжки.

Рассылка

Дайджест лучших материалов Sex is Pure — откровенные тексты и изображения в одном письме, которое приходит раз в неделю
Обязательное поле